Из мутного, тёмного, каменистого варева земли вырастают и тянутся к небу, пропитываясь им, бесчисленные человеческие города. С начала времён человек стремился выбраться из липких объятий хтонической своей природы на солнечный, прозрачный простор, создавая жилища и группируя их в поселения. Не одним только стремлением к комфорту и независимости от погодных условий диктуется воля градостроителей: сам человек должен выйти из-под власти слепой землистой утробы своей инстинктивности, обретя свободу духа. Это ключевая идея Города, всё остальное – лишь производное от неё.
Веками трансформировалось общественное сознание, веками проецировалось оно на механизмы воспроизводства культурного пространства, определяющие архитектурный облик Города. Процесс этот ведёт к росту Городов, но протекает он, как известно, со скоростью весьма различной, и зависит эта скорость от того, стоит ли Город на средоточии теллурических токов или в нейтральной точке. Ошибочно, кстати, думать, что метрополитены и прочие серьёзные подземные коммуникации были прокопаны под мегаполисами только лишь для решения транспортных и коммунальных проблем или в качестве убежищ. Смелые умы выдвигают гипотезы, что перемещения земной мантии не только влияют на геомагнитный фон, но и определённым образом искажают пространство, так как масса и пространственная геометрия взаимосвязаны. Соответственно, если в глубоком подземелье установить какую-нибудь Установку…
Впрочем, никто ничего наверняка по данному вопросу сказать или не может, или не хочет, поэтому оставим своё любопытство до той поры и того времени, когда всё это тайное станет явным. Загадок у нашего Города, первопрестольной Москвы, хватает и без секретных подземелий, причём некоторые загадки из области метафизических умствований перекочевали в повестку дня, так как человек в своём безрассудстве копнул слишком глубоко.
Я уже упоминал о воспроизводстве культурной среды Города. Этот процесс поддерживает связь времён, именно благодаря ему каждый житель Города может воспринять мудрость, накопленную его предками, как свою. То, во что поколения наших предшественников вкладывали труд и душу, время и силы, то, что они одухотворяли, перенося на него свои представления о разумном и прекрасном – архитектурный комплекс Старой Москвы – разрушается ныне бездумно и безответственно поколением манкуртов. Памятник важен не потому, что хранит память о чём-то, будь то величие прошлого или его эстетическая прелесть, вовсе нет. Памятник – это и есть сама память народа, которую не запихнёшь в книжки по истории или в семейные мемуары. То, что для предков было единственной реальностью, дорогим их бытием, кроме которого ничего и не может быть у человека, взирает на нас, прошедшее сквозь века и бури истории.
Старые вещи, особенно такие крупные, как памятники архитектуры, аккумулируют реальность бытия, его существенность и ощутимость. Каждый новодел со временем становится памятником, но смена архитектурного покрова должна быть очень медленным процессом, так как уничтожение огромных кусков реальности в краткий срок и подмена их пустотелыми призраками приводит к сомнамбулизму народа. Это явление подобно так называемому синдрому недосмотренных снов, когда человек, окружённый призрачными порождениями своего истерзанного ума, теряет ощущение реальности и приближается из-за этого к сумасшествию.
На наш день ситуация в сфере охраны памятников такова: под давлением общественности капиталисты-застройщики иногда соглашаются не трогать памятники, обладающие особой эстетической, исторической и культурной ценностью, но убедить их в нужности вообще всех памятников невозможно. Очень трудно доказать, что памятники ценны как комплекс, который в определённом смысле является текстом, содержащим культурную и историческую память народа и обеспечивающий само существование этой памяти. Доблестные рыцари Архнадзора сражаются как могут за сохранение Старой Москвы, интуитивно ощущая исключительную важность своей миссии, но не будучи в силах подобрать достаточно веские аргументы против своих врагов. В самом деле, скажет застройщик, ну вот этот древний храм мы трогать не будем, он красивый и вообще, но вот эти-то доходные дома… Ничего ведь особенного, почему бы на их месте не построить такой элегантный и удобный бизнес-центр?
Но бесполезно увещевать тех, кто груб и глух к тихим напевам мироздания. Они уже первые вступили на путь сомнамбулического саморазрушения, увлекая по этому пагубному пути всё новых и новых людей. Народ уже порезал себе вены и теперь зачарованно наблюдает, как что-то чёрное сочится из них… Впрочем, гибель одного народа не ведёт к гибели человечества, у него есть несокрушимые защитные механизмы, и уже ложатся на наши лица багряные отсветы ответной реакции мирового организма на проказу, поразившую русских…
Как бы то ни было, время городских легенд уходит под натиском прагматического гуманизма и рационализма, но уходит оно по-английски, не прощаясь и громко хлопнув дверью. Например, одна из легенд гласит, что за каждой наглухо запечатанной, забитой, заваленной дверью таится Нечто, в каждом законопаченном со всех сторон строении, за каждым потайным лазом скрывается Тайна. Слухи эти разжигаются, с одной стороны, коренными жителями центра, а с другой, диггерами и прочими сталкерами. Многие шёпотом сообщают, что попадали в аномалии и порталы, когда из одной точки города через не виденные до того ни разу дворы, подворотни и пустые переулки попадали совсем в другую его часть, при попытке же пройти обратно обнаруживалось, что переулок ведёт туда, куда ему и положено по карте. Эти аномалии легли в основу идиомы: «Москва перестраивается, причём сама по себе».
Все эти вещи заинтересовали меня во время столь любимых мною прогулок по Москве, но сам я в аномалии не попадал и томился этим начиная с некоторого времени. Лишь изредка мне случалось открывать совершенно неожиданные локации, проходя по стократно изученным маршрутам, и эти редкие открытия лишь разжигали мою жажду Чуда. И вот недавно мне выпала возможность не увидеть, но, во всяком случае, услышать одну захватывающую историю, достоверность которой подкреплялась обильной документацией и фотографиями.
Это произошло в один из жарких майских деньков сего года, в подвале Дома-Утюга, недавно переоборудованного энтузиастами под культурно-выставочное место по типу Винзавода. Я к тому времени уже был завсегдатаем клуба «Мастерская», где скапливались в основном люди из Архнадзора, среди которых в последние годы стали затёсываться довольно загадочные личности. Одна из таких личностей в тот достопамятный день проводила в клубе выставку под названием «Тайна Земляного вала». Личность была мужчиной лет сорока с обликом сумасшедшего профессора, что полностью соответствовало тому, что он рассказывал и показывал недоверчивой публике. Как я знал, этот смутный тип вступил в Архнадзор всего несколько месяцев назад и тут же начал подводить подо всё какую-то мистическую подоплёку. Имени я его не помню, его все называли Доком. Кажется, это связано с тем, что фамилия его была Докучаев, а может, и нет.
Как бы то ни было, но выставку он организовал умело и увлекательно, если не сказать: шокирующе… Сначала в тёмном зале, уставленном стульями, было создано такое освещение, что кроме сцены и самих стульев не было видно ничего из того, что было развешано по стенам. Приглушённого света хватало лишь на то, чтобы занять места и различать очертания выступающего.
- Товарищи по Архнадзору, паладины Старой Москвы, я рад приветствовать вас в этом зале! – начал Док. – Сегодня я поведаю вам легенду из трёх частей и продемонстрирую документы и материалы, подтверждающие её истинность…
Мистический полумрак и атмосфера клуба, расположенного в самом сердце сердца города, действовали на нас гипнотически, и мы проваливались в ту причудливую реальность, которую создавал для нас рассказчик…
Известно, вещал он, что Москва буквально нафарширована аномалиями. Их можно встретить снежной зимой, когда сугробы тяжёлой периной укутывают старые стены и хороводы снежинок кружат таинственный танец в источающем тишину свете фонарей, окон и фар; в непонятное можно угодить промозглой осенью, когда набрякшие влагой фасады нависают гулкой громадой и чёрные деревья наводят тоскливые мысли о смерти и бренности; чудеса можно заприметить стремительной московской весною, когда город маскируется торопливой зеленью и всё быстрей циркулируем по нему мы, влекомые солнечным ветром. Но, разумеется, подлинный сезон для охоты за аномалиями – знойное белокаменное лето, когда каждое окно, каждый подъезд, каждая водосточная труба хитро щурятся на солнце, а ночами потусторонним порождением Тартара – тысячеглазым Аргусом – таращатся тёмные окна оставленных на ночь зданий. И кто знает, что скрывают за собой эти окна в ночной час, окна строений, заколоченных, запертых, запечатанных со всех концов… Далеко не так велика вероятность увидеть там запорошенные строительным мусором комнаты с драными обоями, уж поверьте…
Тайна же, по поводу которой была организована выставка, берёт своё начало в двадцатые годы двадцатого же века. 16 сентября 1926 года в Кащенко прямиком из подвалов известного здания на Лубянской площади был доставлен седой и дёрганый человек. Его фамилия была Костюченко, и был он представителем коммунальных служб Центрального округа города Москвы. Согласно попавшим в распоряжение рассказчика документам (копиям), обстоятельства помешательства Костюченко позволяют говорить о серьёзной городской аномалии, которую с тех пор посвящённые называют тайной Земляного вала…
Итак, 1 сентября 1926 года Костюченко, поддавшись на уговоры своего эксцентричного коллеги, кормившего сослуживцев московскими легендами, взял с собой двух матёрых, бородатых, истинно московских дворников и отправился с ключами к небольшому строению, которое ныне, к счастью, уже не стоит на своём месте. А тогда оно располагалось в недрах пространства, очерченного улицами Воронцово Поле, Земляной вал, Обуха, а также рекой Яузой. Дом представлял собой небольшую хозяйственную постройку, одиноко стоящую на пустыре. Окна, разумеется, были замазаны грязно-белой шпаклёвкой изнутри, на двери без ручек висели амбарные замки, подвальные окошки были вовсе забиты досками. Неугомонная компания искателей приключений на свою пятую точку воспользовалась ключами, принесёнными дворниками, дверь отворилась и четверо храбрых вступили во тьму.
Описание дальнейших событий, очевидно, и навело сотрудников ГПУ на мысль препоручить Костюченко в руки богоугодного заведения, потому что слишком уж противоречило оно научному материализму и при этом слишком уж буянил рассказчик, вспоминая о том дне. Как бы то ни было, в протоколе приводится текст примерно следующего содержания.
Как только Костюченко сотоварищи оказались внутри, дверь за их спинами со скрипом захлопнулась, и каков же был их ужас, когда, обернувшись, они никакой двери не обнаружили! Рассказчик отверг предположение следователя, что во всём виновата темнота, так как, по его словам, помещение было освещено неверным светом фосфоресцирующих грибов и плесени на стенах. Сами стены и вообще вся внутренность помещения повергли сталкеров в ужас: изнутри небольшой прямоугольный домик оказался сырой пещерой далеко не прямоугольной формы, а на месте двери у стены высился каменный цилиндр, сверху увенчанный чем-то типа чаши, из центра которой торчал каменный же шип длиной порядка 30 сантиметров. Под воздействием дурманящих испарений Костюченко сообщил товарищам, что это портал обратно, что в этом измерении все двери выглядят подобным образом и то что мы видим – не более чем отображение привычной внутренности человеческого дома в данном наборе измерений. Причём чтобы пройти через это устройство, надо взять в щепоть острие шипа и произнести мысленно следующую формулу: «Ыврзёкию шкэзь к Маштизш». Тогда тебя затянет в некий водоворот и ты вновь окажешься в Москве, перед заброшенной хозяйственной пристройкой.
Тут бы исследователям и попробовать на деле обретённый ключ к спасению, но обладание ключом этим, напротив, погасило в их сердцах страх, и они стали оглядывать потустороннее помещение. На полу, как оказалось, были разбросаны среди камней свитки с неведомыми письменами, а также различные металлические безделушки культового вида. Дворники подобрали и распихали по карманам несколько вещиц, материал коих отдалённо напоминал золото, дабы потом снести добытое в торгсин и попытать счастье.
Привыкнув к призрачному полумраку, глаза отважных работников МУНИ выхватили лестницу, за которой обнаружилась развилка. Влево шёл длинный узкий коридор, поворачивающий куда-то через несколько десятков метров, справа в некотором отдалении угадывалась ещё одна лестница, спускавшаяся неведомо в какие пропасти земли, а прямо перед людьми зияла пыльная комната с обломками мебели, строительным мусором и замазанными изнутри окнами. Очевидно, это было то помещение, которое только и было возможно внутри такого строения, а всё остальное было необъяснимым и ужасающим архитектурным паразитом.
Тем не менее, советским безбожникам всё было нипочём. Убедившись в унылости нормального человеческого помещения, они пошли направо и осветили фонарём то, что находилось у подножия широкой лестницы. Там оказалось нечто, напоминающее метрополитен (Костюченко по фотографиям знал, как это выглядит). Платформа была задушена какими-то лианами или щупальцами, рассмотреть было при таком освещении трудно, да и воображение разыгралось у всех не на шутку. Впоследствии Костюченко уверял следователей, что видел на рельсах поезд, но никаких подробностей привести не смог.
Пока четверо мужчин взирали с лестницы на неведомо кем и когда возведённую станцию, поросшую дьявольской змеевидной растительностью, от стен начала исходить какая-то странная вибрация, от которой у Костюченко, с одной стороны, начало колотиться сердце, а с другой, он со своими спутниками начал впадать в болезненный тревожный транс. Оставив остальных созерцать станцию, Костюченко зашагал в оставшийся неизученным коридор, погружаясь в самое чрево Неведомого. Пропетляв по нему сколько-то, он оказался перед алтарём, по сторонам которого тонкими зелёными языками пламени лизали мглистый воздух ажурные стрельчатые светильники. За алтарём стоял толстый бочкообразный идол высотой в метр, с одним глазом и двумя пастями одна под другой. У идола были коротеньки ручки и крылышки, а опирался он на густое сплетение щупалец. Весь облик скульптуры внушал отвращение и какой-то липкий мистический ужас, усугублявшийся зловещим жизнеподобием чудовища.
Слева от алтаря в стену было вписано каменное колесо, состоящее из концентрических кругов, сплошь покрытых письменами, а справа… Опустив взгляд и увидев самое кошмарное, пожалуй, в своей жизни зрелище, Костюченко истошно завопил и бросился бежать к выходу. В протоколе ГПУ отмечается, что допрашиваемый смог описать последовавшие за тем молниеносные события лишь с четвёртого раза, а до того впадал в истерику и начинал вещать на неведомом языке что-то типа: «Кё кдэ би тзиба, кид кдэщ лусзев Кэнарио Фэйшби!» В итоге, однако, выяснилось следующее.
Справа от алтаря стоял идол-зверь, пятиногий и с непропорционально крупной головой, большую часть которой составляла челюсть, остальное же было покрыто щупальцами, на оконечностях которых можно было различить что-то вроде глаз. Буквально через минуту после того, как Костюченко приблизился к алтарю, каменное колесо начало вращаться всеми своими концентрическими кругами в шахматном порядке, пятиногий идол ожил и погнался за Костюченко. Тот, однако, бежал достаточно быстро, чтобы добраться до исходного помещения перед порталом, куда уже сбежались его товарищи, вырванные из оцепенения истошными воплями коллеги. Впрочем, преодолеть десяток метров, отделявших горе-сталкеров от спасительного выхода, оказалось очень непросто. Все движения будто вязли в патоке, как это бывает в кошмарах, и расстояние до цели то сокращалось, то растягивалось, будто пространство было сделано из резины… Один из дворников добрался до шипа первым, но не смог выговорить формулу правильно и беспомощно шепелявил: «Ыфрёзка, штэфь, маштыш…». Тем временем хищное чудище настигло людей. Косноязычный дворник был схвачен, под кожу его чудовище продело шипы, торчащее из сочленений его лап, и резко отдёрнуло обратно к лестнице, где, к вящему ужасу остальных, показался ковыляющий бочкообразный Идол. Приблизившись к зафиксированному дворнику, Идол нижней пастью впился ему в череп, который от этого с хрустом проломился, обнажая пульсирующий розоватый мозг, который тут же был заглочен верхней пастью чудовища.
В следующие несколько минут та же история повторилась с остальными спутниками Костюченко, сам же он добрался, наконец, до портала, произнёс правильные слова и очутился снаружи. Оглянувшись, он увидел запечатанную амбарными замками дверь без ручки, но теперь ему казалось, будто это морщинистая морда чудовища, которое хищно ухмыляется ему. На дворе стоял тихий вечер, какие часто выдаются бабьим летом, но Костюченко этот факт не успокаивал. Он пошёл куда глаза глядят и был задержан на Яузском бульваре милиционером, прямо как Иванушка Бездомный. Через несколько дней состоялся допрос, после которого дети Феликса Эдмундовича нагрянули в описанный Костюченко дом, сняли замки и проникли внутрь, где обнаружилось лишь замусоренное помещение и три деревянные куклы со сточенной верхушкой головы. Будучи людьми рациональными, сотрудники органов не увязали найденное с тремя пропавшими пособниками Костюченко, которые были объявлены в безуспешный розыск. Через 10 дней задержанный был доставлен в лечебницу, а по прошествии года товарищей его признали без вести пропавшими.
На этом месте докладчик решил сделать перерыв. Хитро направленные лампы выхватили из темноты несколько стендов, на которых мы увидели копии протоколов ГПУ и досье Костюченко, а также фотографии загадочного строения, снаружи и внутри. Были также и фотографии кукол, некрашеных, грубых и каких-то помятых. Всё представленное наводило на вопросы, которые и задал Доку один из наших:
- Откуда у вас такие документы?
- От одного моего покойного друга, – спокойно ответил Док, – а вот откуда они у него, я вам расскажу чуть позже.
Через несколько минут народ расселся по местам, и Док продолжил свой зловещий рассказ.
После того, как дело Костюченко ушло в архив, о происшествии все накрепко забыли на двадцать лет. Но после войны, когда в советских руках оказались архивы СС, в том числе исследования мистического и психотропного характера, Сталин и прочее руководство нашей Родины заинтересовалось этой тематикой, тем более что мир оказался на пороге новой войны. Компетентные органы изучали немецкие источники, проводили собственные изыскания, копили оккультный опыт. Понемногу они начали прозревать относительно истинной структуры городского пространства, Метро-2 и прочие секретные подземные сооружения строились уже с учётом этих подозрений. На градостроительстве это, к сожалению, никак не сказывалось, потому что признание истинного положения дел с памятниками архитектуры полностью подорвало бы советский строй, основанный на «новом гуманизме». Но как бы то ни было, в 1952 году некий отдел НКВД наткнулся в архивах на дело Костюченко и моментально сделал стойку. Майор Харламов, возглавлявший отдел, отыскал Костюченко, который до сих пор благополучно сидел в Кащенко, и задал ему несколько вопросов, которые остались неясны ему после изучения протоколов.
Костюченко не только не испугался майора, а даже обрадовался, что кому-то интересно, и сообщил, что среда 1 сентября 1926 года, как он теперь понимает, была не простым днём. Пока он сидел в психушке, он вычислил, что сумма номера дня недели с числом и номером месяца и с каждой цифрой года в день трагедии составила 31. Соответственно, чтобы попасть в потусторонний мир, надо выбрать дату с такой же суммой. Кроме того, увещевал Костюченко Харламова, если будете устраивать туда поход, позаботьтесь, чтобы дверь не закрывалась, чтобы снаружи кто-то дежурил и чтобы все были в прямой видимости друг от друга, это важно. Отделавшись от полоумного старика, майор покинул дом скорби с мыслью о том, что не зря этого придурка сюда упекли.
Тем не менее, рекомендациями старца Харламов не пренебрёг и для экспедиции был выбран день 1 августа 1952 года, пятница. Отряд из 31 человека был экипирован и подготовлен к походу в Неведомое, но так вышло, что сам майор Харламов по доносу попал в непонятное и больше его никто не видел по эту сторону лагерей. Соответственно отдел распустили, и дело заглохло.
Вновь об этом заговорили в верхах только в семидесятые, когда американцы общались с пришельцами на секретных базах, а Холодная война требовала всё более утончённых решений. Дело Костюченко с комментариями Харламова вновь было потревожено, но теперь этим уже занималось ГРУ, и подход у этого ведомства был весьма серьёзный, особенно в те годы, под руководством генерала Ивашутина. Из Пятого и Восьмого управлений было набрано 70 бойцов и прочих сотрудников, так сказать, с запасом. В день операции, в среду 3 апреля 1974 года, к ветхому строению близ Земляного вала на рассвете стали походить группами сотрудники ГРУ. Когда все были в сборе, подступы ко двору были оцеплены, автоматы, фотоаппараты и кинокамеры расчехлены, замки сняты. Когда дверь распахнулась, за ней оказалось сплошное непроглядное марево тумана, так что оценить интерьер, не входя в него, было невозможно. Заклинив дверь досками, десять бойцов в бронежилетах и со штурмовыми винтовками на перевес по одному проникли в здание. Через несколько минут из-за тумана донёсся искажённый голос их командира, сообщающий, что всё чисто, а потусторонняя пещера действительно на месте.
После этого 50 человек с аппаратурой, приборами, прожекторами и опять же автоматами проследовали в дом, оставив десяток сотрудников снаружи для страховки. Как только все оказались внутри, обнаружилось, что зловещий цилиндрический портал занимает положенное ему место, а никакой двери, открытой или закрытой, и в помине нет. Что ж, объявил начальник экспедиции, полковник Желудев, значит, будем ломать язык фразой «Ыврзёкию шкэзь к Маштизш». Возражений это ни у кого не вызвало, потому что все заранее натренировались.
Первым делом группа принялась собирать буквально всё, что можно было подобрать, отодрать и соскоблить: манускрипты на полу, грибы и плесень на стенах, образцы камней… Тем временем та самая авангардная десятка спецназовцев отправилась с оператором на загадочную станцию. Там действительно на заросших отвратительными белёсыми лианами, поросшими мхом и плесенью, рельсах стоял электропоезд невиданной модели. Только люди ступили на платформу, как обнаружилось, что она кишит странными насекомыми и членистоногими. Некоторые формы выглядели так, будто прибыли с другой планеты. Пока подоспевшие собиратели расползались по станции, бойцы сошли на пути и направились в единственный свободный от биомассы туннель.
По мере продвижения в толщу неизвестно каких недр бойцы заметили, что пространство начало странным образом искажаться. Сняв оружие с предохранителей, отряд с повышенной осторожностью продолжил путь и вскоре оказался по ту сторону туннеля. Зрелище открылось причудливое и гнетущее: вместо неба и горизонта виднелись бесконечно далёкие словно бы цинковые стены, а на переднем плане, метрах в двадцати от разведчиков, располагалось что-то вроде заброшенных торговых павильонов, заваленных тяжелой темно-серой пылью и металлоломом. От удручающих металлических конструкций исходило наводящее головную боль и смутную тревогу жужжание, галлюциногенным действием которого и объяснялись потом в официальных документах дальнейшие события.
Пока оператор раскладывал своё съемочное оборудование, на прилавках торговых палаток началось пугающее движение. Железяки и прочий хлам стал вести себя так, будто кишел мелкими и средних размеров тварями, издающими противные высокочастотные и в то же время скрежещущие звуки. История умалчивает, у кого первого сдали нервы, но как бы то ни было, бойцы открыли огонь по прилавкам. Никакого действия на предполагаемых существ это не возымело, и командир отряда приказал прекратить стрельбу и не тратить напрасно патроны. Сам же он в каком-то трансе сделал у глаз странный жест рукой, который, подчиняясь внезапно навалившемуся сданному инстинкту, повторили все остальные. Кинокамера запечатлела увиденное: с восприятия словно бы сорвали завесу, и мир предстал в своём истинном виде. Бойцы обнаружили себя стоящими посреди гигантского древнего города, простиравшегося до горизонта во все стороны, под небом фиолетово-зелёного мерцающего цвета. Торговые ряды действительно оказались таковыми, но только не заброшенными, а полными жизни. Жизнь эта наводила на мысли о Лавкрафте и Звёздных Войнах одновременно…
Но настоящий шок закалённые разведчики испытали тогда, когда обернулись и увидели, во что превратился выход из туннеля. Изначально это место выглядело как пролом в стене, над которой высились бесформенные каменные глыбы высотой примерно в двухэтажный дом; теперь же вместо стены там громоздился колоссальный дьявольский зиккурат, образованный гигантскими розоватыми щупальцами метров двадцати в обхвате. Щупальца росли из земли и уходили в небо, пока не сходились в вершине пирамиды, над которой вращалось мерцающее облако непонятного цвета. Поперечные более тонкие щупальца образовывали на теле зиккурата широкие лестницы, по которым двигались неописуемого вида твари, постоянно меняющие размеры и форму. Судя по прямохождению и наличию одежды, это и были жители чудовищного города.
Не дожидаясь развития событий, разведчики повторили магический жест, вернулись в относительно нормальное измерение и устремились обратно в туннель. Когда они добрались до станции, выяснилось, что экспедиция уже в ловушке. Бойцы поняли это, когда бросили взгляд на исследователей, всё ещё собиравших экспонаты на платформе. Несмотря на то, что внешне люди выглядели как обычно, их облик будил параноидальный страх и ощущение чужеродности и непонятности, как будто из-под кожи их вот-вот начнут вылезать пришельцы. Это чувство знакомо многим по кошмарам, возникает оно также под действием определённых наркотиков. Оценив опасность сложившейся ментальной обстановки, командир (Белеутов его фамилия) приказал всем, включая пугающих людей на станции, выдвигаться на выход из объекта. Стараясь не смотреть друг на друга, сотрудники ГРУ организованно покинули станцию и прошли к развилке коридоров.
Здесь уместно будет сообщить, чем занимались всё это время остальные участники экспедиции. Информацию об этом мы можем черпать только лишь из расшифровки диктофонной записи, нескольких фотографий и на основе сопоставления фактов. Итак, картина представляется такой: двадцать человек, включая полковника Желудева, отправились к Идолу. Все они, включая операторов, были вооружены и ничего не опасались. Тем не менее, самоуверенность не пошла им на пользу: при попытке демонтажа идола каменное колесо пошло вращаться, малый идол ожил, гипнотическая дурнота возникла. Бойцы, разумеется, открыли огонь, что их и погубило: стены и сами идолы были настолько прочны, что рикошеты от пуль скосили половину отряда, включая полковника, остальные же бросились наутёк. Но когда все те несколько десятков человек, что ещё уцелели, скопились в пещере у выхода, настала кровавая развязка, неотвратимая, как падение сосульки на новую машину.
Выяснилось, что умы из ГРУ недооценили опасность пространственно-временных аномалий. То ли пещерка разрослась, то ли люди сжались, а то ли это всё гипнотический транс и галлюцинации, но как бы то ни было, вместо густой толпы образовалась толпа коллоидная: вроде бы все рядом, а ни до кого не дотянутся и не докричаться, и каждый шаг будто шаг на месте. Стрельба по подоспевшим идолам ни к чему хорошему вследствие рикошетов не привела, и выжившие заторопились наружу. Образовалась паническая давка у портала, и в итоге выбраться удалось лишь восьмерым разведчикам, включая командира Белеутова. Они вынесли, впрочем, одну из телекамер, два фотоаппарата и кейс, набитый находками. Остальные же, бывшие внутри, были скальпированы, ибо время для них замедлилось, и не убежать им было от пронырливого чудища.
Как мы помним, снаружи дежурил десяток сотрудников. Они приняли очумевших коллег и препроводили их в штаб-квартиру ГРУ, что на окраине Ходынки. Там спустя несколько дней был сформирован подробный рапорт обо всё случившемся. Генерал Ивашутин первым делом захотел взорвать сатанинское здание, но вмешалось Политбюро, которое приказало оставить всё как есть до лучших времён, быть может, по мере развития технологий и науки рабоче-крестьянское правительство сможет найти какое-то применение таящимся там силам. На том дело и заглохло, уйдя в архив.
- А сейчас, – обратился к нам Док, – я предлагаю вам передохнуть и осмотреть вторую часть экспозиции, после чего я расскажу вам, наконец, финал этой истории и дам объяснение, откуда я знаю все эти гостайны.
Снова все зашевелились, выходя из транса, снова жахнула подсветка, являя взорам нашим вещи несусветныя зело. Со стен взирало на нас безумие: беззвучным ужасом сочились сухие официальные протоколы и отчёты, с фотографий глядели ополоумевшие лица людей в форме, ползали неслыханные мерзкие членистоногие, и стоял на станции дьявольский состав, и угрюмо молчали потусторонние торговые палатки… К счастью для нашего рассудка, ни Идолов, ни трупов, ни кошмарного инопланетного города не было показано. Это дало нам возможность прибегнуть к спасительному скепсису и выразить сомнение в подлинности материалов. ГРУ свои тайнами не разбрасывается, а тут чёрт знает что, да и вообще.

Не предоставив нам возможность выйти на улицу и где-нибудь передохнуть, кушая, Док рекомендовал всех рассесться по местам и слушать дальше. В этот раз он начал свой рассказ об одном своём покойном друге, который был личностью во всех отношениях неординарной и эксцентричной. Звали его Василий Шамурин, и с самого детства, пришедшегося на 70-ые годы, полюбил он Старую Москву, благо жил на Земляном валу. Мальчишкой он облазил с друзьями весь центр, не обошёл вниманием и тот самый пустырь, где происходило действие предыдущих частей нашего рассказа. После школы Шамурин поступил в МАРХИ на кафедру скульптуры, где мы с ним и познакомились. Подобно тому злополучному другу Костюченко, он разжигал моё любопытство московскими легендами. Вместе с ним мы, пользуясь статусом будущих архитекторов и скульпторов, глубоко изучили город. В 1982 году мы закончили МАРХИ и разъехались по командировкам: я в Киев, а Шамурин – ни много, ни мало – в Тыву.
В 80-ые мы с ним виделись мало, потому что я занялся изготовлением бюстов Ленина, а мой друг поступил на какую-то закрытую работу, о которой не распространялся никому. Потом началась перестройка, я, стыдно сказать, выпал в осадок, ушёл на дно и начал спиваться от обиды на жизнь. Шамурин же, напротив, вышел в люди, купил дорогую машину и превратился в «нового русского». Он завёл с бывшими силовиками какой-то бизнес и жил явно припеваючи.
Словом, бывший однокашник надолго выпал из моего поля зрения и вновь дал о себе знать только в 2003, но зато как! Я на тот момент уже вышел из маргиналов в приличные люди, вновь занялся скульптурой и дизайном, начал даже организовывать какие-то выставки. На одной из них меня и нашёл Василий Георгиевич, как его теперь все называли. Он появился в выставочном зале хоть без охраны, но в очень презентабельном виде, который недвусмысленно демонстрировал его принадлежность к элите общества. Радостно поздоровавшись со мной, он провёл со мной дружескую, так сказать, беседу, всё как положено при встрече старых друзей. Оценив мои работы, он попросил меня о встрече у него дома, мол, нужно обсудить один очень важный вопрос. Никаких пояснений на публике он давать не стал, но поклялся, что это очень важно. Я не стал спорить и в назначенное время явился к нему. Как оказалось, он по-прежнему жил на Земляном валу.
Как только за мной захлопнулась дверь, хозяин квартиры изменился в лице столь разительно, словно с него сорвали маску. От уверенности Шамурина не осталось и следа: передо мной стоял раздавленный страхом, чуть ли не сумасшедший мужчина, и взгляд его был таков, словно одной ногой он уже стоит в Преисподней. Не задавая лишних вопросов, я предоставил другу высказать всё, что довело его до такого состояния. Скажу сразу, после этой истории я сам чуть не сошёл с ума вслед за погибающим товарищем, но вы, я надеюсь, окажетесь более устойчивыми.
Итак, выяснилось, что в 1983 году Шамурин, по возвращении из Тувы, был вызван в КГБ для профилактической беседы. Он тогда не на шутку перепугался, так как в порыве диссидентского вольнодумства в студенческие годы имел слабость создавать и показывать друзьям скульптурные карикатуры на вождей страны. Мысленно попрощавшись с жизнью, но решив не терять достоинства, он явился на Лубянку и это стало началом его конца, хотя и совсем не в том смысле, в каком он опасался.
Оказалось, что Шамурин заинтересовал генерала Ивашутина, который всё ещё возглавлял ГРУ, в первую очередь как мистик и знаток городских тайн. В одном из кабинетов за железными воротами монструозного здания Шамурин дал согласие сотрудничать с государством в качестве секретного специалиста. Подписав всё необходимое и попрощавшись с прежней жизнью, Шамурин был препровождён с Лубянки на Ходынку, в штаб ГРУ, где его посвятили в тайну Земляного вала. После этого он порвал и без того немногочисленные контакты, а семье сказал, что он работает на оборону и точка.
В течение 80-ых годов Шамурин исследовал различные урбанистические тайны, начиная от подземелий Метро-2 и окрестных каверн и заканчивая значением самой городской планировки в качестве связующего звена между теллурическими и космическими токами. В своих изысканиях он добился больших успехов и у того секретного отдела ГРУ, где он работал, возникли центробежные желания, которые осуществились в начале 90-ых после развала СССР. Злоупотребив уровнями секретности, Отдел Градообустройства стёр следы своего существования и ушёл в тотальную конспирацию, не гнушаясь при этом методами гипноза. Начальником Шамурина стал некто Землекоп, в миру сотрудник ООО «Трансинжстрой». По ряду косвенных признаков Шамурин заключил, что его патрон состоял в каком-то очень серьёзном тайном обществе, которое называлось Братство Мастеров и занималось делами столь секретными, что даже Шамурин ничего не смог вызнать.
Как бы то ни было, в годы ельцинизма Шамурин и компания использовали часть своих знаний в коммерческих целях и получили доступ к очень крупным деньгам, но об этом мой друг не распространялся, так как считал это в его нынешним положении малозначительным. Как бы то ни было, сам Шамурин, помимо коммерции, продолжал свои мистические опыты, в частности, ему удалось найти истинный ключ к проникновению в Здание на Земляном валу. Оказалось, что нумерологическая теория Костюченко – полный бред и то, что она два раза сработала – чистое совпадение. На самом деле попасть в потусторонний мир, а не в пыльную комнату, могут лишь те, кто предварительно побывал в катакомбах под Хитровкой и видел там знаки Азатота за дверью №8. Эти катакомбы известны москвоведам, но о существовании двери №8, которая с неестественной скоростью покрывается маскирующим её мхом и плесенью, знают только самые матёрые диггеры и сталкеры. Собственно, то место находится совсем рядом с нами… но это потом. Так вот, выяснилось, что безвестный друг Костюченко и полковник Желудёв в означенном месте как раз таки бывали по молодости, поэтому и они, и все, кто их сопровождал в роковой поход, имели возможность этот самый поход совершить.
Узнав это, Шамурин проник в Здание, осмотрелся, собрал мешок кукол-солдатиков с надкушенными головами и благополучно ушёл. Опьянённый безнаказанностью и легкостью проникновения в неведомое, он стал регулярно наведываться туда, старательно избегая коридора, ведущего к святилищу и не рисую входить в город чудовищ. Несмотря на подобное сужение интересов, Шамурин добился многого: счистив со стен «прихожей» (так они между собой называли пещеру с порталом на вход и выход) мхи и слизь, он обнаружил барельефы, испещрённые письменами и немногочисленными рисунками. Спустя многие годы Землекоп, Шамурин и до сих пор неизвестные никому остальные их пособники частично расшифровали письменность и язык надписей. Выяснилось, в частности, что именно кричал ополоумевший Костюченко на допросе ГПУ: «Вы все на грани, вас всех пожрёт Великая Бездна!» В принципе, с философской точки зрения это не абы какое откровение, но звучит грозно. Остальное, впрочем, расшифровать до сих пор не удалось, да и в любом случае, магической силой это наречие обладало, судя по опытам Шамурина, только в Здании, а в других аномальных местах никакого действия не имело.
Всё бы ничего, но с определённого момента храброго исследователя миров начали мучить странные кошмары. Как образованный человек, читавший Лавкрафта, он сразу сообразил, что стоит за неземными картинами Города Чудовищ, которые являлись ему в разных вариантах в зависимости от фазы Луны. Шамурин сразу понял, что это, мягко говоря, тревожный звоночек, но было уже поздно. Гипнотическая сила неведомых существ была сильнее его воли, и Шамурина влекло из мира людей в мир чёрт знает кого, потому что открыв в любопытстве дверь, уже очень трудно отказаться от приглашения хозяев и не войти в неё. Критический момент настал как раз в 2003 году и именно по этой причине Шамурин и разыскал меня.
Оказалось, что с 2002 с ним начались приступы лунатизма, которые к весне 2003 достигли апогея. Где-то в марте Шамурин обнаружил себя перед входом в Здание, на закате. Не в силах сопротивляться зову, он вошёл внутрь и впервые направился по коридору налево, к Идолам. Он с ужасом отдавал себе отчёт в том, что ничего хорошего это не сулит, но тело не слушалось его, движимое каким-то странным, словно бы инспирированным извне любопытством. В итоге он на негнущихся ногах доковылял до алтаря. Там уже вовсю вращалось каменное колесо, сочащееся огненными прожилками, а Идолы ждали его в ожившем состоянии. Удивляясь себе, Шамурин стал пытаться спасти свою жизнь следующими словами, обращенными к Идолам:
- Пожалуйста, не трогайте меня, я же на вашей стороне! Мне нравится ваш мир, я готов поклоняться лично вам и приносить вам жертвы, так зачем же вам непременно нужно откусывать мне макушку?
На минуту Шамурину показалось, что его предательские по отношению к роду человеческому слова возымели действие: алтарь сменился подвижными картинами, главный Идол преобразился в человекоподобное существо, схожее внешне с джинном-ифритом, и заговорил. Обрадовавшийся было Шамурин по мере этой речи всё больше приходил в отчаяние, поняв безвыходность своего положения. Идол тем временем сообщил, подкрепляя слова изображениями, что в 1982 по земному счёту году Васька Шамурин в Тыве у горного водопада наткнулся в творческих поисках на странного вида камень. Повинуясь нахлынувшему вдохновению, юный скульптор взял резец и принялся прямо на месте высекать из камня окружающий пейзаж. Спустя полчаса работы он с тошнотворной ясностью осознал, что камень, показавшимся ему вначале хоть и не то чтобы гладким, но, во всяком случае, топологически монотонным, на самом деле был покрыт рельефными изображениями различных существ, многие из которых были похожи на Идолов Здания. Самое страшное для юноши было то, что изображения перемещались по камню каким-то неуловимым для глаза и мозга образом, как будто поверхность была трёхмерной, а не плоской, а сам камень таил ещё большее количество измерений. Поборов нахлынувшую звенящую дурноту, Шамурин поспешил прочь от водопада, и вскоре спешно покинул Тыву, благо срок его командировки и так подходил к концу.
Так вот, вещал Идол, ты, ничтожный смертный, успел повредить поверхность священного камня, изувечив несколько моих возлюбленных собратьев, и теперь ты, столько лет осквернявший мой храм своим нечестивым присутствием, просишь какой-то пощады? На этом месте Шамурин каким-то образом смог мобилизовать свои силы и преодолеть животный страх. Он вскинул руки в магических пассах, прокричал несколько известных ему магических формул и кинулся на выход. Судя по всему, магия в Здании была не пустым звуком: Идолы не смогли догнать беглеца, который благополучно добежал до портала и спасся через него в мир живых. Отметив разительную смену погоды и времени дня, Шамурин добежал до дома (напоминаю, он жил на Земляном валу) и обнаружил, что прошёл месяц. После этого он, вне себя, наскоро что-то перехватил, собрал копии всех документов, имеющих отношение к тайне Земляного вала, навёл обо мне справки и ринулся на выставку.
Так закончил Василий Шамурин, мой однокашник и друг, свой рассказ. Тут только я заметил, как страшно он преобразился, вновь переживая те события: лицо осунулось, глаза безумно сверкали, а волосы даже как будто поседели на глазах у меня… Как бы то ни было, он передал мне два кейса с документами и сказал, что вынужден был посвятить в тайну кого-то в обход своей контор, потому что Мастера любят всё засекретить, и если они поумирают, тайна умрёт вместе с ними, что может привести к новым трагедиям. Меня он попросил через 7-8 лет, не раньше, организовать выставку и рассказать обо всём надёжным людям, что я, собственно, сейчас и делаю. После этого я взял чемоданы и мы с Шамуриным вышли из его квартиры. Спустившись во двор, Шамурин открыл свой гараж и, к моему изумлению, облачился в хранившийся там «пояс шахида». В ответ на мой полный ужаса взгляд он сказал: «Я иду в Здание. В последний раз, хехе». Он настойчиво попросил меня не идти за ним, потому что в таком случае я попал бы в орбиту влияния тёмных сил. Я не имел желания спорить и простился с другом – навсегда.
На другой день, однако, распираемый любопытством, я пошёл к тому самому пустырю и обнаружил там рабочих. От них я узнал, что старая хозяйственная постройка сгорела ночью и от неё остался только остов, который сейчас демонтируют. Одарив работяг денежным эквивалентом недюжинных и забористых напитков, я приник за ограждение и удостоверился лично, что руины ничего особенного не представляют: никаких катакомб, никаких странных объектов или предметов. Не было даже надкушенной куклы, не говоря уж об элементах взрывного устройства. Такие дела.
На этом Док наконец-то завершил свой бесконечный рассказ и подсветил оставшуюся часть экспозиции. В этот момент я пожалел, что досидел до конца, а не ушёл ранее, сославшись на скуку. Несмотря на обвинения в фотошопе и монтаже со стороны некоторых моих товарищей по Архнадзору, всем, по большому счёту, стало ясно, что документы и фотографии подлинные. Желая воспрепятствовать установлению атмосферы ужаса и шизофрении, один из лидеров Архнадзора, присутствовавший на выставке, заявил, что всё вышеизложенное не имеет смысла ни с научной, ни с православной точки зрения, а потому пускай все воспринимают это как художественный перформанс. Эти слова, впрочем, никакого впечатления на нас не произвели, потому что даже сам говорящий не то чтобы излучал уверенность в сказанном.
Но тут из тёмного отдалённого угла вышел мужчина лет сорока пяти, в невзрачном сером костюме и с такой же не привлекающей внимания короткой стрижкой. Неизвестный, которого никто из нас и не замечал до настоящей минуты, подошёл к Доку, взял у него микрофон и представился:
- Здравствуйте, посвящённые, я – Мастер-Землекоп.
Все ахнули, а Мастер-Землекоп закатал рукав на левой руке, обнажив татуировку «М.А.С.Т.Е.Р.» В других обстоятельствах ничей скептицизм не пошатнулся бы от подобного доказательства, но в тот вечер мы не могли усомниться в правдивости Мастера. Как бы то ни было, Землекоп продолжил:
- Все документальные свидетельства, которые вы видели, подлинны, но ваш Док вслед за нашим Шамуриным трактует события слишком уж экстравагантно и гротескно. Отделю же сразу пшеницу от плевел: в окрестностях Земляного вала действительно существовала аномалия, но далеко не такая масштабная, как вам кажется…
Как я понимаю сейчас, Землекоп, по всей видимости, применял к нам гипноз: его слова действовали слишком уж успокаивающе, слишком легко принимались на веру…
-…не заблуждением является также и то, что в непосредственной близости от нашего подвала можно отыскать знаки Азатота. По нашим новейшим данным, упомянутые знаки представляют собой стационарный артефакт, который вносит специфические и необратимые изменения в энергетическую структуру аджна-чакры, она же «третий глаз». После этого человек, попадая в зону действия любой пространственной либо гравитационной аномалии, начинает видеть красочные галлюцинации, порождённые воздействием аномалии на аджну-чакру с искажённой структурой.
На всех представленных снимках вы действительно видите помещение, которое изнутри больше чем снаружи. Приглядитесь внимательнее: на стенах неровности, которые только при очень большом желании можно принять за барельефы, а насекомые и прочие находки не представляют собой ничего потустороннего: любой опытный диггер встречал подобные формы подземной жизни. Что касается смертей, то тут всё очень просто: гравитационная аномалия – штука, мягко говоря, опасная, и если в неё угодить, то результат будет самый плачевный. Кстати говоря, никаких надкушенных кукол лично я не видел, потому что они, судя по всему, одна из галлюцинаций.
Что ж, друзья, у нас осталась только одна логическая неувязка: почему те, кто не соприкасался со знаками Азатота, не видели не только «потустороннее» здание, но и даже аномалию? Объясняется это до смешного просто: те немногие, кто заглядывал в Здание и при этом видел там только строительный мусор, так ни разу и не удосужились как следует обследовать помещение изнутри. В отличие от них, я это таки сделал, предусмотрительно отказавшись от искушения посмотреть на знаки Азатота. Так вот, кидание гаек показало, что в дальнем углу была гравитационная воронка, уравновешенная квазивихрями на двух смежных стенах и потолке. Начиная с середины комнаты в поле зрения неожиданно оказывался гигантский зал с несколькими перекрытиям, совершенно, впрочем, пустой, если не считать насекомых в сырых закоулках, обрывков бумаги и гравитационных ловушек, разбросанных там и сям. А что касается Шамурина, то он просто сошёл с ума. Ну бывает такое с людьми, что поделаешь, тем более он и без того был эксцентричный.
Как ни странно, все мы успокоились, услышав подобное объяснение. Даже Док не стал спорить, более того – обрадовался. Приподнятое настроение перешло в ликование, когда Мастер-Землекоп заключил с Архнадзором соглашение, по которому он со своей полусекретной конторой будет нас просвещать по части аномалий и прочих тайных знаний, а мы, в свою очередь, преобразуемся в нечто типа рыцарского ордена.
В тот тёплый майский вечер я со звенящей от причастности к тайнам головой шагал от Хитровки к Кадашам, минуя многолюдную Славянскую площадь, мимо Кремля, через мосты – в Замоскворечье… Пока я шёл и созерцал Москву, во мне зрела какая-то потаённая мысль: это был финальный аккорд моих раздумий об архитектурном терроре, губящем старую Москву, о сущности градоисторической среды и о памяти места…
И только стоя на Большом Москворецком мосту и наблюдая закат, я нашёл слово: ЗЕМЛЯНОЙ ВАЛ! В толще земли, в толще веков, в толще коллективного бессознательного бродит живая масса, вспенивается, движется. Влечёт её притяжение Неба, и встаёт волнами, вздыбливается она девятым валом, валом земляным! И выглядит это с нашей мимолётной точки зрения, из невыносимо лёгкого бытия нашего как земные Города… И намывают эти волны золотой песок, и отливается он в живую городскую ткань, и чем древнее, тем благородней сокровище это, тем ценнее оно. В жизни человеческой много грязи, но вся грязь эта сносится временем, уходит в прошлое, а то, что остаётся – чистое, отборное благо. Старые постройки являются ценными априори, оттого важно следить за их сохранностью.
Боже, как глупы люди! Они считают, что вся мудрость, необходимая им для жизни, в полной мере содержится внутри них, и ссылаются при этом на гуманизм. Глупцы! Вы подобны подросткам, которые, научившись чему-то, утверждают, что могут всё, и требуют соответствующих прав. Да, внутри человека действительно таятся безграничные возможности, но – потенциальные, то есть подразумевается саморазвитие. Вы же утверждаете, что изначально полноценны, оттого вам не нужна архитектурная рухлядь, не нужны предки, не нужна история и вообще память, потому что у вас и так уже всё в руках. А то, что вы живёте на суррогатах, в том числе суррогатах культуры, вас не тревожит: все проблемы, возникающие на этой почве, вы инкриминируете коварным врагам. Если бы эти уроды не мешали, я был бы счастлив. А эти уроды, в свою очередь, рассуждают точно также, потому что отказался человек от памяти и от опыта, особенно в области главных вещей: как после всех тягот предки осознавали бесценность человеческой теплоты и любви, уюта и лада. Казалось бы, вещи простые и фундаментальные, но на свой почин не получается ничего, всё вкривь да вкось, слишком турбулентна жизнь, чтобы неокрепшим умом её постигать.
И пускай массы коснеют до бесконечности в своём злокачественном маразме – мы, рыцари Архнадзора, сражаемся за себя и за тех, кто хочет, но не может. Мы умны и отважны: мы загоняем систему в сеть противоречий, ловко манипулируя её же собственными законами и правилами. Нас ведут такие стратеги, что врагам невозможно разделаться с нами так, чтобы не нанести самим же себе фатальный урон. И если только не случится третья мировая, которой так любит пугать нас Мастер-Землекоп, то со временем мы перешибём обух плетью, и настанет относительная благодать…
***

На этой неоправданно оптимистичной ноте рассказ «Земляной вал» завершается. Так уж вышло, что буквально через две недели после публикации рассказа заявила о себе легендарная группировка «ТЕТРА», существенно дестабилизировавшая обстановку в мире громкими политическими убийствами. Как нам известно теперь, в тот месяц Братство Мастеров закончило проверку человечества «на вшивость» и перестало тормозить социальные процессы, которые в следующем, 2012 году привели к синхронному обострению локальных конфликтов, что совокупно было признано третьей мировой войной и повлекло за собой Мировую смуту, которая как раз сейчас заканчивается на глазах у общества «Фортуна».
Если же говорить о самом рассказе, то в первую очередь стоит отметить странное переплетение реальности с художественным вымыслом. Так, например, Мастер-Землекоп действительно существовал в качестве лидера ассоциации диггеров, а после 2012 возглавил соответствующую общину и контролировал значительную часть подземных коммуникаций Москвы и области. В то же время к ГРУ эти диггеры никакого отношения не имели, более того – ГРУ никогда не занималось аномалиями.
Впрочем, Архнадзор действительно в конце 2011 года из общественной организации превратился во что-то типа тайного ордена, потому что с начала уличных боёв в Москве вокруг этого движения сформировалась целая фракция, взявшая под контроль значительное число кварталов внутри Садового кольца. Преемником Архнадзора как фракции в наше время является Старая Слобода, которая за счёт поддержки Мастеров сохраняла независимость и от бандитов, и от военных. В окрестностях Ивановской горки до сих пор, несмотря на политическое воссоединение с Московским государством, сохраняется особый режим, не говоря уж об особом духе. Ну а как движение в защиту памятников Архнадзор ныне существует в виде Архитектурного департамента при обществе «Фортуна».
P.S. Рассказ МС Андреева «Земляной вал» опубликован в декабрьском номере «Вестника Фортуны» от 2045 года при поддержке Аввакума Никольского, Мастера-Горца и просто Мастера, друзей покойного автора. Вечная ему память, кстати.

1.Какова степень вашей удовлетворённости жизнью?
а) Всё путём!
б) Да так как-то всё, не разгуляешься…
в) Плохо, замордовала система
г) Плохо, потому что дурак
д) НЕНАВИЖУ ВСЕХ ЛЮДЕЙ!!!!!

2. Поддерживаете ли вы деятельность власти?
а) Да, правильной дорогой идём!
б) В целом да, но бесят злоупотребления
в) По барабану, не чувствую над собой власти
г) Система прогнила, но ничего лучшего пока не придумано
д) Всех к стенке!

3. Какую власть бы вы хотели видеть в России?
а) Такую же, как сейчас, но менее коррумпированную
б) Никакую, да будет Анархия!
в) Великая Русская Империя!
г) Вольготная демократия западного типа
д) Возрождённый и обновлённый СССР

4. Что вам известно о государственном управлении и экономической теории?
а) Я хорошо разбираюсь в этом
б) Знаю азы
в) То, что следует из СМИ
г) А чего тут знать-то? Любая кухарка может управлять государством!
д) Это всё махинации жыдовЪ!

5. На какие группы делится население России?
а) Огромное количество профессиональных, конфессиональных, культурных и прочих групп
б) Пролетариат, буржуазия, интеллигенция
в) Рабы Системы, Система, Борцы с Системой
г) Быдло, небыдло и анонимусы
д) Великий русский НародЪ и жыды, которые его угнетают

6. Как вы относитесь к богатым?
а) успешные, разумные люди
б) воры и проклятые буржуи
в) несчастные, заблудшие люди, забывшие о Боге
г) лицо России
д) жыды

7. Как вы относитесь к бедным?
а) Неудачники
б) Угнетённый жыдокапиталистами НародЪ
в) Честные, но несчастные
г) Очень неоднородный слой
д) Главным образом тупое быдло

8. Что вы думаете о мигрантах?
а) Дешёвая рабочая сила
б) Оккупанты
в) Мусор и недочеловеки
г) Люди и люди, у них же тоже семья, детишки…
д) Нам бы у них поучиться трудолюбию

9. Как вы относитесь к США?
а) Великая страна, самая передовая и развитая
б) У них есть, чему поучиться, но не к добру их имперские замашки
в) Сатанинская империя, враг всего православия! Все беды от них!
г) Рассадник глобализации, подавляющий другие народы
д) Мишень для наших ракет

10. А что вы думаете об Украине, Грузии и прочих соседях?
а) Страны как страны
б) Наши братские народы, только политиканы разъединяют нас
в) Предатели России!
г) Недомерки и шуты гороховые
д) Пример того, что может случиться с нами

11. Каков характер ваших политических взглядов?
а) Я аполитичен
б) Умеренный либерал
в) Демократ-законник-реформатор
г) Экстремист-революционер
д) Консерватор

12. Ваши жизненные установки?
а) Успех, карьера, семья
б) Саморазвитие и духовный рост
в) В этой стране не к чему стремиться
г) Жить легко и по возможности не напрягаться
д) Ломать систему и бороться до последнего

13. Рассортируйте в порядки убывания значимости, что довлеет над человеком?
а) Политика, власть, государство
б) Судьба в метафизическом смысле
в) Ничего не довлеет, человек свободен
г) Экономические условия
д) Мнение других людей

14. Как нужно воспитывать подрастающее поколение?
а) Розгой, чтоб трудились и выросли настоящими людьми
б) Никак, пусть сами друг от друга воспитываются
в) Собственным внушительным примером
г) Приобщать к культуре в школе
д) Организовать пионерскую повинность и пусть воспитываются по ГОСТу

15. Как вы относитесь к курению, алкоголизму и другим формам наркомании?
а) Хорошо отношусь, люблю то и дело закинуться чем-нить
б) Эти явления нельзя ставить рядом, они несопоставимы
в) Я за здоровый образ жизни, а остальные мне по боку, это их дело
г) Не пью и не курю, при этом презираю тех, кто пьёт и курит
д) Русский! Подрывая своё здоровье, ты играешь на руку врагам России!

16. Для чего нужно искусство и вообще творчество?
а) Чтобы срубить бабло
б) Чтобы творец духовно развивался по мере творчества
в) Для служения Прекрасному
г) Для пропаганды
д) Просто для забавы

17. Сколько времени вы проводите в Сети?
а) Вот только ради опроса первый и последний раз зашёл
б) Изредка, если по делу что-то
в) Регулярно, живу в Сети
г) Веду деятельность на своём сайте
д) Регулярно, но в Сети не то чтоб живу

18. Расположите отрасли хозяйства в порядке убывания их развала
а) Сельское хозяйство
б) Военпром
в) Промышленность в целом
г) Образование, медицина…
д) Дорожное строительство

19. Что такое прогресс?
а) наращивание производственной и технологической базы
б) развитие общественных отношений в сторону раскрепощения личности
в) повышение управляемости всего
г) повышение материального достатка народа
д) усиление авторитета державы

20. Как вы оцениваете экологическую ситуацию?
а) Я живу в чистом месте и меня всё устраивает
б) Мы все скоро мутируем, и это хорошо. Тем более работать-то надо где-то людям
в) Мы все скоро сдохнем, и это плохо. Но ничего не поделаешь
г) Надо бороться за охрану окружающей среды не гнушаясь крутыми мерами.
д) Это всё эколожь! Парниковый эффект – нагибалово!

21. Что вы думаете о Москве и централизации?
а) Москва – великая столица и должна поражать воображение своим богатством
б) Москва паразитирует на остальной стране
в) Москва – грязный город, набитый бомжами и нелегалами
г) Москва – великий русский город, оккупированный международной буржуазией и нашими бюрократами
д) Москва – это вожделенный кусок! Хочу квартиру в Москве!

Паспортичка

Ваш возраст:
до 17 лет
17 – 24 года
24 – 35 лет
35 – 50 лет
свыше 50 лет

Ваше образование:
Неполное среднее
Полное среднее
Среднее специальное
Незаконченное высшее
Высшее

Ваш пол:
М
Ж

Ваш профессиональный статус
Рабочий
Служащий
Специалист
Учащийся, студент
Пенсионер
Временно не работающий
Домохозяйка
Другое (укажите)_____________

Вот родился я уродом и сидел в пробирке в Кунсткамере. Каждый день туристы окучивали меня, плавая своими отражениями в моем формалине. По традиции, кто-то один из группы, вытянув рыльце, серьезно и скорбно озвучивал подпись под моей склянкой: «Уродливый плод. Водянка мозга, сиренообразное сращение ног».
 Ой, батюшки!
 Ой, боже мой!
 Вот это урод!
И так проходил день за днем.

***
Третьего мая позапрошлого года пришла она.
Та, которая родилась ради меня, и ради которой я должен был родиться. Она прошла мимо всех склянок, даже не посмотрев по сторонам. И все время, пока говорил экскурсовод, она стояла перед затесанной в нашем зале паршивенькой коллекцией бабочек. Зачем эта допотопная коллекция какого-то немца вообще нужна здесь? Я пытался повернуть голову, но мешала водянка. А девушка стояла там и смотрела только на бабочек. Только на бабочек.

2009

Пазик
Моим любимым, от которых далеко. На память об уходящем.

Желтый пазик вывернулся из дворов, выехал на улицу Ленина и попер.
В пазике сидело шестеро. Упирались друг в друга, кто локтями, кто коленками, а кто упирался головою в потолок. Заднее сидение скакало, как раздраконенная гармонь, дырявый багажник на кочках подпускал сидящим позади пыльного пару, как артистам на сцене подпускают белый туман.
Утро первомайское, прохладное, дороги пустые. Солнце потягивается за домами, намазывается тоненько на тротуары.
 Мама, а в деревне будут курочки?
 И петушки (вздох)
 Толик! Включи музыку!
 Не надо, голова заболит
 Включи!
Дядя Толя, ладный, коренастый, держится за руль цепко, наклонен вперед. Сидение под ним высокое, подпрыгивает. Скрип касетника, щелчок – и дядя Толя гордо: «Иностранная».
«Дир стив, ай вон ю то … »
 Что это там бубнит?
 Это Эминем.
 Толь, чего ты херовину какую-то включил?
Эминем бормотал – бормотал, и кассета закончилась.
Молчание длиною в пять секунд.
 Вот чмо, пробуровил что-то, и все закончилось.
- Давай другою.
Скрип –хр-шп –кр – тыц:
«Ю май хоп, ю май сол… Я гес ит …»
 В этом году у нас мало курей. А вот в прошлом…
 Да лиса, скотина такая, поела
«Ю май хоп, ю май сол…»
- И у Чувалых тоже поела шесть кур и три гусенка…
- Вот, дети, ешьте вишни.
 Мама, а я буду кататься на овечке?
 И на лошадке. (Вздох).
Пазик остановился на светофоре.
 А у лошадки глаза – квадратные. И черные.
 Ты хлеба взял?
 А ты мне говорила?
 Дим, Дим! А давай косточками пуляться из окна!
 Бабушка хлеба заказывала, а ты почему не взял?
 Витя, а ты чего молчишь?
 Да он пьяный вчера пришел. Перегаром тащит.
 Ха-ха-ха! А я думал, чего это стекла запотели!
 Фу, дядя Витя дыхни, дыхни-ка.. ха-ха-ха!
 Оставьте его в покое.
- Выключи музыку, неслышно говорить.
- Меня всегда сажают на этом горбе, у меня попа тут разваливается.
 Мама, зачем вы порушили наш шалаш?
 Да сделай ты тише.
 Зачем порушили шалаш?
 То дед разобрал.
 Витя, тебе плохо?
 Да оставьте его в покое.
 Пфффа! Ахахахаха. Попал! Вон, в ту жирную тетку!
 Нагнись, нагнись!
 Ей прямо в волоса!
 Дети! А ну не балуйтесь!
 Ха-ха-ха-ха. Хи-хи-хи
 У нее лицо так вытянулось: –уть –уть.
 Хех – хох
Загорелся зеленый. Пазик харкнул, присел и попер снова. Желтый пазик – желтая точка на втекающей в небо взлетной полосе холодного и шершавого, в оспочках солнца асфальта.
«Ю май хоп, ю май сол…»
«Ю май хоп, ю май сол…»
«Ю май хоп, ю май сол…»
И летели деревья, и летело небо, и летело солнце, и летел ветер. И было первое мая, и было прохладно, но уже нагревалось, и было мне так мало лет.

2009- 03.02.2010

PS: небольшая временная неувязка: Эминема еще в то время не появилось. Но я не могла обойти вниманием этого великолепного артиста.

Война

Шальной апрель разинул над городом голубую пасть, беззувучно кричит солнцем и воздухом. Над обсыпанной брусчаткой площадью плывет красный шарик в руке ребенка. Ребенок поднимает голову – как игрушечная узорчатая часовня, с кирпичными башенками, мозаичными золотисто-бежевыми куполами. Из граммофона на столбе выползает и уплывает кусками сладкой ваты в голубую пасть апреля «Шехерезада» Римского – Корсакова. Летит шарик.
- «Мы проходим по местам боевой славы. Здесь в Великую Отечественную войну была проведена одна из самых крупных операций по освобождению оккупированных территорий. Translate, please».
Ребенок опускает голову – не спеша ступают легкие кожаные туфельки на маленьких каблучках. Как свободно и тихо пружинят они, мягонькие. Сиреневые тени отделяются от каблуков, плывут рябеющей пеной по волнам брусчатки, подбираются к горизонту, и там высветляются, дробятся и навсегда упархивают в голубую зыбкость. А как спокойно, в такт, качаются в руках букеты гвоздик. Как отутюжены стрелки на брюках, как отпарены свежие отвороты молочно-кремовых плащей.
А в этом саран мы почти как под землей. Сочится сквозь щели между бревнами грязный дождь, липнет по стенам. Вода втекает лужи, потом, сквозь лужи – в землю, на огромную глубину, до самой мантии – и дальше, почти насквозь. Такой дождь обязательно вытекает где-то с другой стороны земли, поднимается мутным бульканьем болот, туманит родники. Он не может остаться незамеченным.
Еще полдня в этом сарае – и нас зальет, и будет нечем дышать. И станет тихо.
Пахнет старое сено. Мы стоим на нем, чтобы не мокли ноги. Правда, стоять тяжело, но лежать холодно.
Он забрался выше, почти упирается в потолок. Я смотрю, он улыбается.
- Когда за нами придут?
- Кто?
- Кто. Кто…***.
- Есть хочу. Яблоки собирать хочу.
- Главное, чтоб не разделили.
- А кто эти женщины в углу?
Женщины сидят, подогнув ноги, молчат, молчат.
- За ними уже приходили.
Красный шарик плывет. Ребенок смотрит, как тетя-экскурсовод убирает попадающие в рот волосы. Потом тетя становится лицом к ветру, и волосы уплывают к горизонту, и запах их, клубничного шампуня – теме же нитями сладкой уплывает в теплоту. Туристы перешагивают с камушка на камушек.
- MM. So beautiful church…
- E-аh. There is something ironic, something exquisitely humiliating in all these beautiful memorial places…
- This makes you…
- Crying
- No – no
- Breaaathing…. Breathing… ahaaha… breathe and breathe…!
- Tcc.. So charming smile. This Canadian devil…
- You speak English well **
Шарик в руке ребенка прыгает вверх и припадает к площади, где под брусчаткою – темнота.
- У меня болит желудок …
- Когда мы выберемся отсюда, я уеду отсюда. Я пошлю их всех…
- Знаешь что? Слышали бы тебя… Свинья.
С тех пор, как к нам пришли они, мы много раз ночевали в ночлежках и сараях, в бурухах, в шалашах, в погребах и землянках, на дереве и под, в каких-то пещерах, расщелинах, уступах, под холмом, под бугром… Кажется, что это просто очередной. Когда пахнет сеном, веришь, что безопасность и не надо спешить.
А завтра нас спасут.
- А где-то там, далеко…
- Дышится так легко…
Не время, конечно, в темноте белеет только подбородок, дождь как в детстве, живот бы прошел…
- Давай зароемся в сено?
- Чего?
- Они придут и не будут считать.
- Будут. Да что ты делаешь?
…
Ты чего?
…
Ты чего?
Оно мокрое!
Сдурела что ли?
Хватит!
Еще и кусается…

Туристы остановились. Мужчина, похожий на шкаф, с лицом, похожим на чайный гриб, опасается солнечного удара и укрывает лысину платочком, смоченным минеральною водою. Платочек мотает уголками, словно хочет взлететь, экскурсанты хохочут, переглядываются, показывая на него пальцем. Мужчина с лицом чайного гриба тоже хохочет.
- Тssss! – Экскурсовод опять становится лицом к ветру:
- Но защитники нашего народа не успели спасти всех. Вот именно на этом месте были зверски убиты пятьдесят граждан нашей страны, деревню грабили три дня, а потом сожгли. Translate, please.

2008- 7 декабря 2009-го
настоящий сон

Шагали

На пятом этаже из форточки хрипит Высоцкий. На балконе третьего этажа в продолговатом ящике с землею качаются флоксы.
- Ядрена вошь, куда ползешь? – знакомая маникюрша, свесившись грудями и дряблыми руками из окна на четвертом, зовет семенящего по улице Фому Петровича.
- А домой!
- Ну, давай! – хрипло смеется она.
Настроение у Петровича было боевое. Дома его ждет заливная рыба и алтайский бальзам.
- Мне двадцать лет! Двадцать лет! – стенает девушка на балконе с флоксами, щупает лицо, оттягивает щеки, пучит глаза, не обнаруживает морщин и хохочет. Ходит туда-сюда. Потом еще раз. И еще раз.
У форточки с Высоцким – сонная истома, пятый этаж ближе к солнцу. Греется стол, раскаляется подоконник, раскаляются ручки у кружек на столе, раскаляются ложки в кружках. Белая тюль мешается с небом и улетает в форточку.
 Мама, мама! А я знаю, кто ходит у нас на чердаке.
Мама тянется к магнитофону на тумбочке, переставляет кассету и ложится обратно, под намоченную водой простыню:
- Кто?
- Ступает на цыпочках, голова большая, зеленая, шея с кадыком. На каждый шаг он ею двигает, как голубь. И каждый шаг его звучит так: У-у-у-у-у на ноту соль-соль-соль-соль.
 Что он говорит? – мама откидывает руку, доливает апельсинового сока в вермут.
 Ничего не говорит. Что он должен говорить?
Петрович внизу здоровается с вытертой от рукопожатий ручкой подъезда:
- Тьфу, ты! Хлеба забыл купить! «Ядрена вошь – ядрена вошь!»– говорит он ей и приседает от досады.

Семейный альбом

- Вот Юля. Посмотри альбомчик.
Альбом знатный, почти рассыпается. Самая старая фотография 1892 года.
- Это твои предки по материнской линии. Вот прапрабабушка, прапрадедушка, вот прабабушка, вот бабушка, вот, смотри, мама.
Деревенская комната светла внутри, как банка из стекла. Непонятные женщины без лиц присели на подлокотники кресел, на краюшки кроватей, обступили меня. Некоторые стянули ребра корсетами. Поэтому – дышат чаще, так, что растягиваются и сужаются. Вскипает пыль и штукатурка на подоконниках, за окно больно посмотреть – такое солнце.
А фотографии – так себе, какие-то мутные, непонятные, то ли пожухлые, то ли временем расцвеченные, нет на них лиц, на них ничего нет. Наверно, все они были красивые, ласковые, с большими косами и светлыми лицами. И руки у них были нежные.
Листаю – дохожу до мамы. Смотрю – ничего не пойму. Мысли ее звучат из фотографий, а самой мамы нет.
- А кто клеил эти все фотографии?
Молчат.
Еще страница – и вот тут, на фотографии – уже я!
- Кто меня сюда вклеил? Я не хочу!
И тут я понимаю…
А за окнами звенят сосульки, шлепаются в песок, облака стоят в безвоздушном… Плешивая сучка щенится, уползла носом в будку, март, верно, тают стекла, маленький кружит по двору цыпленок, кричит, лапки тоненькие, не поспевают за головой, дрыгаются как у балетного артиста. Чугунки худятся, набирается с крыши в железный таз вода, от хомута на гвозде пар в небо. Перед домом растет рытвина, меловые горы поднимаются. Это раньше, когда бабушка была молодой, под нашу гору могли спускаться на телегах, а теперь – только в объезд, это раньше был под горой капустник или сенокос, и в жару, или под вечер вскидывали бабы в пыли и в красных потеках солнца вилы, сургучовые руки и тоненькие соломинки кружили
- Да, все Лебедевы…
- Назад, отверните альбом
- Нельзя
Плывут стекла, плывут под холмы меловые ручьи, облака бегут, тучнеет небо, сосульки высохли, а я проваливаюсь сквозь кресло, оно по траектории перышка упадает вниз. Изба расклеивается, размывается, оседает, салатовая трава настырно щекочет бревна, деревья вздыхают, выгибают шеи, курят мундштуки, бродит земля, а эти женщины в белых платьях… А вы знаете, что атом цезия за одну секунду делает 10 в третье колебаний? Облака ускакали куда-то за горизонт, лишь поворот головы – и весна –лето-осень-зима-весна-лето-осень-зима… мысль длиной в – весна –лето-осень-зима-весна-лето-осень-зима… ты голову небу поднимешь, рот приоткроешь так, что уши только – только начнут подниматься, а тем временем весно –лето …

***
- Вот, посмотри … альбом!
-1892 … Обалдеть …
- Вот пра… прапра … пра …
- Потом досмотрим…
очень большой.
- Вот пра… твоя, Лена, учительницей была,
а вот … твоя Юля, в Москве жила…
- Пролистаем их. Еще, еще.
Не хочу и смотреть. Тут не фотографии, а мутные пятна какие-то.

Январь 2010.
Настоящий сон.

Следы от его сапог до сих пор мокры:

Недолго, но все же, недавно он тут прошел…

Я буду искать следы и беречь ковры.

Недавно, недолго, но – уже хорошо.

Мокры до сих пор следы от его сапог,

А рядом летит его углекислый газ.

Я буду брести за ним, не жалея ног,

С цепочки следов сводить не желая глаз.

Следы от его сапог мокры до сих пор.

Везде, где он шел, там буду и я идти:

По тропам, равнинам, сизым подножьям гор.

Я буду идти быстрей, чем иной летит.

Мокры до сих пор следы от сапог его.

Я врежу их в память и гончих с собой возьму.

Я буду бежать – по кругу или кривой,

Неважно – ведь я в итоге примчусь к нему.

НЕЗВАНЫЙ ГОСТЬ

Проходи, садись за стол, незваный гость,

Наливай себе и мне, неверный друг.

Ты пришел, и пошатнулась наша ось.

Нам с тобой не до добра, не до порук;

Да и мне не до тебя, не буду врать.

И поэтому – не буду весела.

Проходи, садись. Никто тебе не рад,

Но не гнать же в ночь тебя: зима бела.

Ты, хотя и не прошу, расскажешь мне

Про безумную жену и дом чужой,

Сыновей, что незнакомца не родней,

И любовь, что погубили дележом,

Про суды, кресты и горькую судьбу –

И из рюмки залпом горькую допьёшь.

Сколько жути ты таскаешь на горбу?..

Ты сидишь угрюм, тебя колотит дрожь,

Да и я, похоже, также задрожу…

Уходи. Скорей! С тобой мне света нет!

Мрачно скалится на стены абажур.

И, как знак, внезапно выключится свет.

Этот мрак – острее лезвия листа;

Эта боль – опасней лезвия ножа;

Это лишь твоя, незваный, темнота,

И меня в неё не надо погружать.

Грустный пёс тебе, скуля, ладонь лизнул.

Ты уходишь молчалив, безбожно пьян,

И забудешь обо мне, едва уснув.

Только чувствую, что не забуду я.

ЛОЖЬ

Не смей говорить, что стихи мои лживы.

Ты прав. Но не смей говорить.

Допустим, герой моей песни служивый.

Что хочешь о нём ты узнать?

Когда говорю: «Он – мужчина!» – честнее

Сказать, что он просто небрит?

Что служит парнишка за плату, и с нею

Плевал он на Родину-мать?

Когда я пишу: «Он собрался жениться», –

Писать, что не любит жену?

Скажу: «Он растит золотую пшеницу», –

Кто вспомнит, что есть спорынья?

Она его терпит, покорно-немая,

А он её бросит одну…

Когда я пишу, ты трепещешь, внимая –

Нужна тебе правда твоя?

МУЗЫКА

Слушайте, молчаливые, музыку вы мою.

Если надо, сыграю вам, если надо – спою

Музыку громогласную, музыку тишины,

Музыку примирения, музыку для войны.

Слушайте, незнакомые, песню о вас самих.

В эти слова вы вложены, в вас будет этот стих.

Музыка – моё зеркало, музыка – ваш портрет.

Музыкой брошу вызов я и наложу запрет.

Слушайте, безрассудные, правда звучит для вас.

В эту эпоху слушайте, или же в этот час.

Музыка говорливая, или, как сон, – нема,

Музыка-вразумление, музыка без ума.

Слушайте, недалёкие. Я приближаюсь к вам –

Видите вы глаза мои? Слышите ли слова?

Музыка-размышление, музыка-забытьё,

Музыка про чужое и музыка про своё…

Сколько хочу я высказать пением вам моим!

Слушают, безучастные, только не слышно им.

Музыка похоронная. Музыка на пиру.

Музыкой оживаю я – в музыке и умру.

ХЭЙ, НАЗЕМНЫЕ!

Хэй, наземные! Давно летали вы?

Давно ли знали высоты мира?

Глядели в олово озёр эмалевых,

Внимали звукам небесной лиры,

В звенящем ветре играли в игры?

Не надо сказок, мол, полёт утратили;

К земле прижали, мол, псы-печали;

Крыла отрезали враги-каратели,

Из плеч всю силу перекачали…

Крыла-то были – не за плечами!

А крылья были-то – от сердца самого,

Не мощью мышц, а душой носили!

Крылатый, это есть – рождённый заново;

Свобода воли – важнее силы.

Так как не видеть небесной сини?

Да как не радовать себя полётами,

Когда душа умереть не может?

Когда – вот небо, и крылья – вот они,

И свет призывно ласкает кожу.

Летайте, вас не сдержать!

И всё же…

Стоит, стреножена, пегасов конница,

И пыль осела на перьях белых,

И веры меньше душе, чем телу.

Эх, наземные… Летали, помнится?

Да только небо забыть успело.

Очнулся я оттого, что на лоб легла знакомая прохладная рука. Я разлепил губы, чтобы назвать жену по имени, но вместо этого произнёс нечто сиплое и непонятное.
– Отдыхай, – грустно прошептала она.
Я прокашлялся.
– Маш… прости. Я вчера…
Прохладная Машина рука погладила меня по щеке.
– Отдыхай.
Через полчаса я окончательно проснулся и обнаружил на затылке шишку.
– …
– Тебя по голове ударили, – сказала Маша, опередив мой вопрос.
– …
– Вчера ночью.
– …
– Возле какого-то кабака.
– …
– Я пошла за тобой, так и нашла…
Я пристыженно замолчал. Вчера я накричал на неё из-за пустяка и, хлопнув дверью, пошёл напиваться. А сегодня она, такая светлая и тихая, наливает мне холодного пива и гладит прохладными руками. Как можно меня любить?
– Маш…
– М?
Я хотел сказать, что у меня ноют глаза, но устыдился. Она и так делает для меня всё. Не хватало ещё ей жаловаться…
– Прости. Я тебя люблю.
Она улыбнулась и ответила как всегда:
– Я люблю тебя больше.
И это не значило, что она любит меня больше, чем я её. Это значило, что она любит меня больше всего.

На работу я опоздал порядочно. Начальник зашел, сухо сказал что-то про последний раз, кинул на стол флэшку и вышел. Я вздохнул. С флэшки надо было перекинуть статьи на компьютер – и верстать, верстать, верстать. Работая в ежедневной газете, невозможно отложить дела на завтра.
Я с трудом заставлял себя верстать. Толи меня так сильно приложили по голове, толи выпил я вчера многовато, но от яркого света глаза слезились и болели. А тут еще и за компьютером торчать. Я запустил пальцы в волосы и зажмурился. И в ушах неожиданно застучали каблучки и кастаньеты, под веками вспыхнули бордовые пятна. Я помотал головой, обругал себя и стал старательно думать о Маше.
Когда начальник снова заглянул, я так и сидел, закрыв лицо.
– Что такое? – спросил он явно не так сердито, как собирался спросить.
– Да… глаза что-то…
Он секунда молчал, и я уж было подумал, что он меня отпустит.
– Ну, глаза, не глаза… Работай, короче.
И я честно доработал до конца дня, утешаясь тем, что я, наверное, заболел, и если я сейчас хорошенько себя погоняю, то завтра наверняка разболеюсь совсем сильно – и тогда можно будет не приходить на работу. И мне действительно становилось хуже. Когда я дошел до дома, у меня начало звенеть в ушах. Звенеть чем-то странным, заливисто-хохочущим. Я протянул руку к дверному звонку, потом в голове опять застучали кастаньеты, и я, привалившись к стене, потерял сознание. Маша растормошила меня почти сразу.
– Что с тобой! Мамочки…
Я посмотрел на неё, и мне вдруг стало тошно. Я с отвращением сбросил её руки.
– Пошла!
– Серёженька…
– Оставь меня! Пошла вон!
Она обессилено застыла, а я… я себя не контролировал. У меня в голове бушевали вихри бордового цвета, и Машина мягкая прохлада была им ненавистна. Я наотмашь ударил её по щеке и, зажав уши, выбежал на улицу, боясь, что от её голоса меня вывернет наизнанку. А она плакала мне в след. Мне хотелось вытереть руку, которая прикоснулась к её лицу, но я не смог оторвать ладони от ушей. Я бежал по городу, не понимая, что у меня перед глазами, но ощущая спиной, как её мерзкие всхлипы пытаются меня догнать.
Я бежал, пока не ударился плечом о какую-то дверь. Ударился – и меня выбросило в душное и шумное нутро кабака. И там, в самом центре этого нутра, кружились и трепетали складки платья. Я едва успел увидеть их – и наступило блаженство. Голова прошла, глаза не резало, а тошнотворный Машин образ растворился. Если я и был болен, то теперь полностью излечился.
Я незряче схватил кого-то за локоть и спросил:
– Кто это?
– Карина, – ответили мне.
И я повторил:
– Карина…
– Слышь, мужик, ты на неё не заглядывайся особо. Она, это… сука… она – колдует.
Я медленно повернул к нему голову. И вцепился в горло. Я даже не успел подумать о том, что не ожидал от себя такого, что «сука» – это, скорее всего, междометие… А мы уже катились по полу. Нас нельзя было отличить друг от друга: его лицо налилось кровью, он бился и хрипел от недостатка воздуха. И я тоже багровел, и бился, и хрипел ему в рожу:
– Она не сука! Она не сука! Она не сука!!!
Вдруг мне на плечо легла ладонь с алым браслетом – и из рук ушла вся сила. Несчастный мужик, страшно кашляя, отползал от меня. А я сидел, боясь шевельнуться. Рука Карины. На мне лежит рука Карины! Пёс не бывает так счастлив от хозяйской ласки, как счастлив был сейчас я. Но меня, как пса отругали.
– Не делай так никогда, – прозвенело над правым ухом.
А потом меня вытолкали за дверь, и я, шатаясь и давясь слезами, побрел домой. Я действительно плакал. Плакал искренне и неудержимо, как от детской обиды. А плечо горело от свежего прикосновения, и от рукава все ещё веяло запахом её духов. Карина…

Знаю, что я накричал на жену, знаю, что ударил. Но очнулся я опять от её лёгкой прохлады. Маша сидела на краешке дивана и трогала мой лоб. На тумбочке стоял графин с водой и кружка.
– Ты как?
Я облизал губы.
– Маш… я вчера… Так по-глупому вышло…
Она не ответила, и я поднялся на локте, стараясь сократить расстояние между нашими глазами.
– Ну прости… Я был не в себе. Правда! Заболел, кажется… Я не сильно тебя?
– Ничего, – чуть улыбнулась она.
Ей всегда шли гладко убранные волосы, а сегодня она их распустила. Я убрал с её лица светлые пряди и тяжело вздохнул. Небольшой, но всё-таки синяк… «Не делай так никогда», – неожиданно вспомнилось мне. Опустив глаза, я начал одеваться.
– Не ходи. Я позвонила тебе на работу, сказала: ты болеешь. Твой шеф дал тебе выходной. Говорит, ты ещё вчера жаловался.
– Спасибо. Маш, я тебя люблю.
– Я люблю тебя больше.
К обеду все началось снова. Заныли глаза, заболела голова. А теперь еще стало трудно дышать. Меня все раздражало, а Маша – особенно. Она говорила мне нечто ласковое, а я ворчал, что она говорит неразборчиво, и я ничего не понимаю. Через несколько часов меня опять начало мутить от её вида. Плюс ко всему рука стала терять чувствительность. Я перестал воспринимать реальность. Пространство вокруг меня растворялось и плавилось, уступая место духам, вину и кастаньетам. В правом ухе звенел гневный и властный голос Карины. Не делай так… Маша не выдержала и прижалась ко мне. Её близость выдернула меня из бордового омута и накрыла выжигающей дурнотой. Я скорчился, меня рвало желчью, а она гладила меня по голове и плакала, и мне становилось хуже. Не было даже сил оттолкнуть её. В ушах стучало. Вдруг она испуганно охнула.
– Серёжа… да у тебя кровь!
Я почувствовал тёплую струйку, бегущую вниз по шее, вскинул руку, но не смог ощутить собственного движения. Я посмотрел на руку и понял, что почти не вижу. Я застонал, не в силах больше терпеть боль, но дыхания хватило лишь на один стон, да и тот я едва услышал. Мне никогда раньше не было больно отовсюду! Маша, рыдая, судорожно набирала скорую, и мне казалось, она сломает свои тонкие пальцы о трубку – так сильно она сжимала руки.
И я всё понял. Я увидел Карину, и у меня заболели глаза. Я услышал её, и потекла кровь из уха. Я думал о ней, и теперь голова раскалывается. Она дотронулась до моего плеча, и рука отнялась. Я вдохнул её запах и стал задыхаться. Мне нужно к ней!
Я собрал все силы, которые у меня оставались, и зашептал, опустошая полные лёгкие на каждое слово.
– Я знаю… как… вылечить… девушка… в том… баре…
Маша кинулась ко мне, бросив телефон, и вцепилась в плечи.
– Какая? Какая девушка?!
– Карина…
– Сейчас!
Она даже ничего не спрашивала. Молча и упрямо помогала мне встать, доковылять до машины, залезть внутрь. А я безуспешно боролся с тошнотой, не смея сказать ей, почему мне так плохо. Благодарность и стыд мешались во мне с невыразимым отвращением, и это меня мучило. Ну зачем я тогда пошёл в этот кабак?!
Когда мы доехали, Маша хотела помочь мне дойти до двери, но я отстранил её. Должно быть, у меня был страшный взгляд: Маша резко вдохнула и сделала шаг назад. А я развернулся и ввалился в бар. Я проковылял к самой сцене, где танцевала Карина. Схватил её за подол платья и прохрипел:
– Зачем ты это делаешь?
Она скосила на меня чернющие глаза. Очаровательно извинилась перед публикой и за воротник протащила меня в служебное помещение. Мне постепенно легчало. Её ладонь, будто прожигающая рубашку, меня самого только грела.
– Ну? – спросила она, прикрыв дверь.
– Зачем ты творишь это со мной?
– О чем ты?
– Хватит! – я разъярился мгновенно.
Я впечатал её лопатками в стену и зарычал, толи повелительно, толи умоляюще:
– Не мучай меня! Зачем ты меня мучишь?!
А она неожиданно улыбнулась, да так вызывающе, что у меня вышибло весь воздух из едва залеченных лёгких.
– Я люблю мучить мужчин вроде тебя… – жарко зашептала она. – Глупых и верных, как собаки.
– Я женат!
– Она не может быть твоей хозяйкой. Я же знаю, тебе нужна хозяйка! А я – могу…
После этих слов она медленно протянула руку к своему плечу и с тихим шорохом спустила бретельку платья. И этот шорох отозвался во мне сладкой дрожью. А на второе плечо она положила мою руку. Я подчинялся безвольно и восхищенно, соединял её кожу со своей в одно общее тактильное наслаждение. Карина полностью погрузила меня в бордовый огненный вихрь её чертова колдовства, и тем сделала меня счастливейшим псом на свете. Но я понимал, что после этого я весь, весь насквозь буду болен ею, и не смогу отойти от неё ни на минуту.
И это было страшно.
Спустя каких-то полчаса мы вернулись в зал. Она поднялась на сцену и закружилась, отбивая каблуками дробь. А я с куском раскалённого чугуна вместо сердца побрел к Маше. Жена сидела в машине, прижав к губам сцепленные пальцы. Я молча сел на соседнее сидение.
– Ты как?
– Маш… я так не могу.
Она ждала, пока я продолжу. А я не хотел, так не хотел говорить ей!
– Понимаешь, это какая-то странная болезнь… Карина… У меня болит то, чего она касалась. Глаза болели, после того как я посмотрел… а теперь, понимаешь…
Я давился и, как рыбьей костью, царапал горло каждым словом.
– Теперь… Маша, прости… В общем, я… мне больше нельзя от неё никуда. Я тогда умру. Потому что…
– Оставайся у неё, если тебе так не будет больно.
Она поняла всё. Моя маленькая и светлая Маша мужественно не плакала, и я сам едва не зарыдал оттого, что мужества у неё было больше, чем у меня. Я сглотнул, смачивая обожженное тяжелыми словами горло, и закончил почти шепотом.
– Мне кажется, я люблю её…
И Маша ответила:
– Я люблю тебя больше.

От последующих дней у меня в памяти мало что осталось. Я метался между двумя крайностями: одна называлась болью, вторую звали Кариной. Сам не знаю, в которой из них я был безумнее. Время и расстояние между ними продолжали сокращаться. Я не мог покинуть её больше, чем на полчаса, и отойти дальше, чем в другую комнату. Я выходил за дверь и невыносимо осторожно вспоминал Машу. Мне было стыдно и страшно думать о ней. Минут через десять начиналась тошнота, и я возвращался. Перестав узнавать себя в зеркалах, я стал их избегать. Мои глаза не искали ничего кроме Карины и ни на чем больше не желали фокусироваться. Я продолжал курить и напиваться, но мои лёгкие наполнялись только запахом её духов, а мозг пьянел только от её голоса.
Я продолжал умирать.
И я не выдержал в один из бессчетных вечеров. Мой мир сконцентрировался на сцене в желтоватом клубке света и вертелся, вертелся, вертелся. А я стоял, зажмурившись, курил и пытался хоть на минуту выбросить из головы бордовые вихри и вернуть себе способность мыслить и решать. Мне отчаянно нужна была эта способность. Не знаю, откуда во мне, безвольном, нашлись на это силы, но я смог, находясь подле Карины, приглушить власть её присутствия. Наверное, я просто был на грани, когда скрытые ранее силы выплёскиваются наружу.
Я выдернул из чьих-то рук стакан виски. И раньше, чем складки платья успели совершить один оборот вокруг прекрасных ног Карины, я разбил стакан о её лицо. Она замерла. Мокрые волосы по инерции хлестнули по щеке, частично налипнув на кожу.
– Что творишь? Выйди вон! – звонко крикнула она.
А я уже рухнул в пропасть, и меня было не остановить. Я бросил ей в лицо недокуренную сигарету. «Ты смеялась, когда я горел, сука! Теперь гори сама!» Она закричала жутко и безобразно. Она покатилась по полу, и изгибы её тела превратились в изломы. Они неестественно забилась, стирая остатки воспоминаний о грации её танца.
Секунд пять ничто не двигалось и не звучало, кроме неё. А затем посетители кинулись к ней, пытаясь сбить огонь, крича наперебой, толкаясь, матерясь, забыв обо мне. Я знал: они хватятся меня, если промедлю хоть секунду. И я не стал медлить. Почти бегом прошел к выходу, вскочил на удачно подвернувшийся автобус и упал на сидение. И только тогда у меня затряслись руки и налились свинцом коленки. Убил я её? А даже если и нет – она уже никогда не будет так подчиняющее красива. Огонь пропитал её запахом дыма, выжег чёрные дыры на платье, испепелил волосы. Я уничтожил её колдовство. Теперь я поправлюсь…
Облегченно смеясь, я утёр пот со лба. И вдруг понял, что у меня ноют глаза. Я вскинулся, прислушиваясь к себе с таким страхом, какого раньше не знал. В голове пронёсся один, всего один крохотный винный сполох.
Неужели?..
Неизлечимо…
Я взревел и всадил ладони в лоб.
– Нет! Ну нет же! Не может быть! Нет!!!
Внутри и снаружи, повсюду, медленно нарастала знакомая ненавистная боль. Проклятье… Проклятье тебе, Карина!
– Мужчина, вам плохо? – опасливо потрясла меня за плечо пенсионерка с соседнего сидения.
– Да-а-а-а! – завыл я с надрывом, обратив к ней красное, со вздувшимися жилами лицо.
Она, может, хотела помочь, но я был слишком страшен, и мой крик заставил её вжаться в сидение. Я вскочил, захлебываясь ужасом, остервенело заколотил в двери. Водителю хватило взгляда в зеркало, чтобы понять, что мне действительно надо выйти. Я вывалился из автобуса и побежал, крича и корчась, куда-то по тёмным улицам. Я ничего уже не мог хотеть, но ноги сами принесли меня к дому. Глаза уже почти не видели, дышать было трудно, но меня хватило на ещё один истошный вопль. Я упал на колени под знакомыми окнами и закричал:
– Маша! Маша-а!!! Выйди, убей меня! Мне больно, Маша…
На последней гласной я сорвал голос, и звуки перестали исходить из горла. И я, уткнувшись локтями в тротуар, мог только раздирать челюсти немым криком. Только бы услышала, только бы она услышала… А потом меня затошнило. Никогда в жизни я так не радовался тошноте. Это была сама страшная и долгожданная судорога в моей жизни: со слепотой, удушьем, нестерпимой болью, но с пониманием того, что человек, могущий всё это прекратить – приближается.
– Серёженька!
Я ощутил обнимающую меня, тошнотворную, такую любимую прохладу. Немеющая кожа почти не чувствовала Машиных слёз.
– Прикончи меня… – беззвучно прошептал я.
Ненадолго тошнота отхлынула, а потом накатилась снова. Маша уходила, а затем вернулась. Моих сил уже перестало хватать даже на судороги. Боль отняла у меня власть над всеми мышцами, которых касались каринины руки. И я неожиданно понял, что у меня не болит сердце. Наверное, это было единственное, чем она так и не смогла завладеть. Единственное, что всё еще принадлежало Маше. И я мысленно улыбнулся тому, что не умру, целиком подчинённый Карине.
А потом и сердце пронзило болью. Но она была иной. Это был самый обычный, милосердный кухонный нож.
– Я люблю тебя больше, – скорее догадался, чем услышал я.
И это значило, что она любит меня больше моей жизни.