Настасья Макаровна кряхтя поднималась по весьма музыкальной лестнице: лестница была стара как сам мир. Настасья Макаровна была в некотором роде долгожителем и имела по такому случаю вес в своём узком профессиональном кругу, что позволяло ей высказывать время от времени весомое мнение. Сама кротость и выцветшее обаяние, она шла на скучное и обязательное мероприятие, которое мы, искусствокеды, называем запросто – «приёмка». На приёмке, на основании авторитетного заключения Комиссии, решается судьба некоторых картин, а именно: примут их в фонд или не примут.
- – - – - – - – - – - – - – - – - – - – - – - – - – - – - – - – - – - – - – - – - – - – - – - – - – - – - – - – - – - – - – - – - – - – - – - – - – - – - – - – - – - – - – -
На лестнице царили духота, мрак и пыль, что несравненно усложняло Настасье Макаровне её задачу. Но она справилась. Она закончила своё восхождение, нажала на звоночек и набрала код.
Код и сигнализация были новшеством. Однажды Руководство решило обезопасить фонд от проходимцев. «Наш фонд – это вместилище Искусства, – сказало Руководство. – Мы не позволим спекулировать на Искусстве посторонним лицам».
Дверь охнула и отворилась. Настасья Макаровна пошла на шорох чепчиков, поправляя на ходу свой собственный чепчик. За коридором был просторный зал, а в зале – ещё с полдюжины таких же Настасий Макаровн, каждая с громадным опытом и весомым мнением. Это были: Екатерина Ромовна, вторая Екатерина Ромовна, Мария Михална, Марья Ивановна и Жанна Степанна. Была ещё Наташа-практикантка – девушка, не обладавшая пока ни чепчиком, ни весомым мнением, а посему сидевшая в углу, сокрытая от взоров.
– Настасья Макаровна, мы тебя заждалис<ь>! – приветствовала Жанна Степанна.
– Комиссия в сборе, дело за нашими претендентами, – сказала Екатерина Ромовна излишне смакуя последнее слово.
Дабы скрасить ожидание, Комиссия принялась сплетничать. Не остались без внимания ни новые сапожки Золотоносовой из отдела «Изящных картин», ни пагубное пристрастие электромонтёра Филина к книгам («Не к лицу ему, до добра не доведёт», – таков был вердикт). Побеседовав ещё немного, Комиссия пришла к выводу, что сплетничать нехорошо, да и верить сплетням не всегда можно.
Тут явились претенденты. Оба несли под мышками картины, завёрнутые в обёрточную бумагу. Не будет лишним представить вошедших.
Костя Иловайский был алощёким юношей, всеобщим любимцем, который, неся на себе печать первозданной, нерукотворной красоты, своим глубоким голосом, густыми кудрями и синевой глаз заставил не одно искусствокедческое сердце биться быстро-быстро, быстро-быстро. Второй претендент Жыкин был постарше Иловайского, но и помоложе членов Комиссии, с лысиной и красной мордой.
Претенденты поставили картины на мольберты. Иловайский держался с достоинством, Жыкин потел.
– Костя, здравствуйте Костя, – защебетала Комиссия, – как Вы? Как Ваша диссертация? Давайте начнём с Вас.
– Не томите! – добавила Жанна Степанна.
– Здравствуйте, – улыбнулся Иловайский.
Марья Ивановна осела, вторая Екатерина Ромовна закинула чепчик за мельницу, а Наташа-практикантка покраснела так, что слилась со шторой.
– Я принёс сегодня удивительную работу, – начал Иловайский. – Как вы знаете, я изучаю le avant garde de Russie, русский авангард.
Рукоплескания.
– Спасибо! После смерти коллекционера Сонина, вы слышали, наверное – его задушила совесть, ужасная смерть… я обнаружил в его коллекции подлинный шедевр, работу почти не изученного, но оттого не менее le magnifique (начинает срывать обёрточную бумагу) художника, оказавшего большое влияние (волнение в Комиссии) на постфутуристическую (придаёт бархатистости голосу) тенденцию в абстракционистском крыле (с Марией Михалной припадок, её выводят) отечественного авангарда (Наташа-практикантка издаёт странный звук). Я хочу представить вашему вниманию (полная тишина, по залу эхом проносится нестройный стук искусствокедческих сердец) работу «Сухие лилии» (окончательно срывает бумагу) художника Гаврюшкина!
Стук падающих тел, Марья Ивановна оседает повторно, Жыкин недоверчиво хмыкает, с Наташей-практиканткой творится что-то неладное.
– Ученика Филонова!
Тишина. Никаких стуков.
– Лейтенант Гаврюшкин родился в 1893 году в семье заимодавцев, – продолжает Иловайский, если и выдавая волнение, то едва-едва. – Детство провёл в селе Лаешки Курганского края. В начале 1920-х перебирается в Петербург, поступает на службу в народную милицию. Через 5 лет вместе с чином лейтенанта получает душевную травму и начинает пытаться проникнуть вглубь себя. После случайного знакомства с Филоновым решает заняться живописью. Творчество Гаврюшкина сравнивают с нераспустившимся цветком жимолости. Его стиль отличает простота, глубина, густота мазков. Умер Гаврюшкин в достатке, хотя и несчастливым. Работа «Сухие лилии» представляет так называемый «смешанный» период творчества Гаврюшкина.
Комиссия начинает приходить в себя. Несколько мгновений, и дамы с весомым мнением начинают толпиться у картины, толкая друг друга локтями.
– Какая кисть!
– Рука мастера.
– А перспектива, ракурс!
– Ученик самого Филонова!
– Это не лилии, это грации!
– Костя, это самое удивительное, что я видела в жизни! А повидала я немало, – томно заключила Настасья Макаровна, зачем-то подмигнув Иловайскому.
– Я польщён, я очень рад, – отвечал Иловайский, лохматя кудри и премило улыбаясь.
Когда гомон немного стих, слово взяла Жанна Степанна.
– Костя, Вы наше сокровище, наш златоносный ларец! (Кто-то хихикнул в верхнем регистре.) Я предлагаю провести голосование – стандартную процедуру приёмки. Кто за то, чтобы принять в фонд это великолепие, этот дар Искусства?
Все дамы подняли руки, даже Наташа-практикантка с её далеко не весомым мнением подняла руку.
– Единогласно, – заулыбалась Комиссия со всей силой увядшей красоты.
– Спасибо, – улыбнулся Иловайский.
Марья Ивановна осела.
– На этом заседание Комиссии по приёмке объявляется закрытым, – сказала Екатерина Ромовна. – Всем спасибо, и конечно, удачи.
– Но позвольте! – вдруг напомнил о себе Жыкин с красной мордой. – Мою картину не рассматривали, как же так, как же так?
Комиссия, направившаяся было к выходу, недоумённо переглянулась. Вторая Екатерина Ромовна смерила Жыкина нехорошим взглядом, Наташа-практикантка нахмурила бровки.
– А вы уверены? – строго спросила Екатерина Ромовна.
– Да, конечно, я проделал большую работу…
– Вы знаете, время, отведённое на приёмку, подходит к концу. Мы не можем сокращать время отдыха Комиссии.
– Это займёт всего несколько минут! Обещаю, вы не пожалеете! – сказал, пуская солнечных зайчиков лысиной, Жыкин.
– Я считаю, надо его выслушать, – кротко сказал Иловайский. Искусствокедческие сердца потеплели на мгновение. На одно лишь мгновение.
– Хорошо. Пять минут.
– Спасибо! Спасибо! – сказал Жыкин Комиссии и чуть поклонился Иловайскому, едва не ослепив его. – Я долгое время изучал архивы Орловской губернии, которые, как вы знаете, очень богаты на предмет произведений живописи. (Тишина.) И мне попалась невероятная находка! (Бессердечная тишина.) Я полагаю, она перевернёт представление об отечественной живописной школе! (Отсутствующие взгляды комиссионных дам.) Итак, не откладывая в долгий ящик, я представляю вашему вниманию не известную доселе работу «Бесхребетники». (Снимает обёрточную бумагу.) Самого Филонова!
Комиссия молчала, но недолго.
– Фи!
– Что это такое?
– Что это за мазня?
– Грязь.
– А это точно Филонов, Марья Ивановна?
– Похоже, что да.
– И всё равно, грязь.
– Что это за бирюльки? Где фактура?
– Тут и говорить не о чем, – заключила Жанна Степанна. – Пойдёмте, Костя, чаю попьём! Я принесла для Вас восхитительные шоколадные конфетки!
– У меня есть печенье с клубничным джемом. Пойдёмте.
Зал опустел, если не считать хлопающего глазами красномордого Жыкина да Наташи-практикантки, пытающейся привести себя в порядок.
* * *
Всякий ответственный повествователь должен осветить судьбу своих героев со всех сторон, не только рассказав о прошедших событиях, но и заглянув в будущее. Что ж, попробуем это сделать и мы.
Прошло много лет, а Комиссия всё ещё исправно собирается на приёмку в прежнем составе и полном здравии, разве что Мария Михална жалуется на мигрени. Это свидетельствует о животворящей силе подлинного Искусства. Константин Иванович Иловайский долгое время вёл распутную жизнь и спился в конце концов. Наташа-практикантка нашла себе приличного кавалера и с тех пор день и ночь проводит штопая его носки. «Ну а что же с Жыкиным?» – спросит сострадательный читатель. С Жыкиным всё хорошо: он не сдаётся и продолжает верить в Свою Звезду.